Шумела вода в душе, но тюремная звукоизоляция была ниже всякой критики. Даже упругий плеск водяных струй не заглушал голоса за стеной. Сначала Рипли не очень прислушивалась, но потом поняла, что разговор идет о ней, — и замерла, улавливая доносящиеся до нее обрывки фраз.

— … Странно это все-таки: во всем экипаже — одна женщина. И именно она и осталась в живых! Не понимаю…

— Чего ты не понимаешь? — вмешался другой голос, грубый и хриплый. — Бабы — это дерьмо. Все, без исключения. Вот поэтому-то они всегда выплывают. Уяснил?

— Нет. Что-то тут иначе. — Обладатель первого голоса, похоже, не утолил свои сомнения. — Быть может… Ну, не знаю…

— Чего ты не знаешь, умник?

— Может быть, на ней лежит какое-нибудь предначертание Господне? — наконец решился выговорить первый.

Его собеседник даже задохнулся от возмущения:

— На ком? На бабе?! Ну, ты даешь! Женщина — сосуд греха, вместилище мерзости, не веришь мне — спроси у Пресвитера!

За стенкой по другую сторону от Рипли тоже говорили: гогоча, хлопая по мокрому телу, сочно причмокивая:

— А задница у нее ничего — крепкая, сразу видно. И вот здесь тоже все в порядке, как надо!

— Да что там болтать! Я тебе вот чего скажу, давай…

Говорящий инстинктивно понизил голос, и его перестало быть слышно. Потом тишину прорезало слитное ржание двух мужских глоток.

Рипли поежилась. К счастью, те, кто конструировал тюрьму, душевые кабинки догадались сделать отдельными. Но коридор был общим для всех. Пожалуй, ей следовало поспешить, пока к ней в кабину не ввалилась пара уголовников, одетых только в татуировку. Она быстро накинула комбинезон, протерла запотевшее зеркало, чтобы причесаться. Но из зеркала на нее глянуло совершенно незнакомое лицо: осунувшееся, с тенями под глазами и с непривычно голой кожей там, где должны быть волосы.