А теперь он был свободен - почти, связанный лишь клятвой десять лет не покидать Твердыни, волен делать что угодно.

Обманутый, в сетях морока - ему так казалось, но вольный ходить и наблюдать, и сомневаться, и искать следы той правды, которой ему хотелось бы увидеть. Лишь одного ему было не дано - вновь взглянуть в прозрачные глаза Владыки Тьмы, глаза, ни цвета, ни формы которых нельзя было понять и запомнить...

А кузнецы работали. Начинали на рассвете, затемно - и он привык пробуждаться так же рано, как и они, плескать в лицо ледяной водой из кувшина, стоявшего на каменном подоконнике - ночью на поверхности воды застывала тонкая корка льда. Спускался по скользким ступеням - на диво, ни разу не упав - в столовые залы, получал щедрую порцию еды, садился в стороне ото всех, брал ложку - и замирал... К горлу подкатывал липкий комок отвращения: а вдруг эта ароматная каша из злаков, щедро сдобренная сушеными фруктами - на самом деле похлебка из человечины?

Шел в кузницы - и работал; он не был особо умелым кузнецом - меч был привычнее его рукам, но это было единственное, что он умел помимо ремесла воина. Его помощи спокойно радовались, помогали и ему, отвечали на вопросы, легко посвящали в тайны, что у него в племени передавались от отца к сыну в глубокой тайне.

Девушки ему улыбались, дети иногда задавали вопросы - о быте Трех племен, об истории их. Его никто не выделял - а ему почему-то казалось, что на нем позорное рубище и кандалы, и лицо обезображено уродством, и каждый смотрит на него с отвращением и ненавистью.

Он делал зарубки на спинке кровати - отмечал месяцы. Их было слишком мало - столько лет еще впереди, и он стискивал зубы, чтобы не застонать. Он не вспоминал о своих родных, загонял воспоминания вглубь - боялся дать Врагу еще одну карту в руки, еще один повод слепить наваждение. Знал - что в любой момент поднимись на башню, пожелай узнать, и узнаешь. Но _этими_ глазами видеть он ничего не хотел - лучше уж мрак неизвестности...