Однажды по утру знать, что грядет последний день. Ходить в лесу, среди бабочек разливая свою грусть, целовать березы и разговаривать отдавая всего себя всему, что живо и живет, что любит, поет, ждет, надеется, верит, страдает, умирает, и вновь воскрешается вонзая корни в саму свою трухлявую плоть, вновь вырастая из нее тянущимся ввысь к любвеобильному светилу. Прощаться и слышать набирающую силы новую радость. Стоять в тени побережных сосен и с щемящей сердце отрадой отдавать солнцу свою последнюю надежду. Перебирать песок вечного пляжа и любоваться последними своими ракушками, бесконечно улыбаться чуть грустной улыбкой небу, возвращенному обратно вновь и вновь тысячами самых сердечных улыбок. Плакать, целуя тысячами прикосновений губ, море. Вынимая друг из друга тростник отдать хижину земле. Прощаться с закатом, но еще ждать. И наконец улыбнуться в возвращении к истоку далеким звездам.
00:45:16, 9-07-98
P.S.
Извините за "червя", "червей" (по выражению Алекса Мустейкиса), и вообще извините очень. Я уйду. Еще немножко поживу, простите меня. Hо может быть Алекс не так все понял? "Черви" - это разве не опрометчиво брошенная абстракция? Hо применимы ли лишь мыслимые абстракции в случаях по своей природе немыслимых, и по своему выражению не слышимых в привычном диапазоне частот слова, а происходящих скорее из агонии приближающейся смерти, звучащей в пограничных для уха, еще раз: немыслимых, срывающихся аккордах? Да, мой юношеский организм умирает слишком быстро, здесь необходимо огрубеть, может быть в "опыте жизни", чтобы приобрести соответствующую роману физиологию. Hо, вероятно, что и физиология романа, будучи иcтерзана