Юрчик "загорелся". Сглатывая слюну, он складывал и умножал. Он делил ложки на колбасу и переводил в сметану, попутно уточняя у меня тарифы. После ужина Юрчик приволок штук десять ложек. В отместку я заставил их вымыть, заявив, что посуда принимается только в чистом виде. А рабочую часть нужно оттереть наждаком. Чтобы не было видно следов от солдатских укусов. Hа приемку ложек я привлек еще человек пять, потому что одному было скучно. Мы принимали их у Юрчика и возвращали в столовую отдраенными и блестящими. А по вечерам, в свободное время, в кустах у забора можно было видеть Юрчика, склонившегося над очередной партией товара, старательно наяривавшего наждаком. Когда в столовой, рассчитанной на 200 человек, была надраена четверть от общего количества ложек, Юрчик пришел за расчетом. Каждая шутка чего-то стоит. Кому-то нервов, кому-то денег. Hаша шутка обошлась граммов в 400 колбасы из чайной, которую Юрчик заточил в одиночестве на своем рабочем месте у забора. Для нас это была большая потеря, потому что с деньгами дела обстояли неважно. Шутку решили прекращать. Hа однообразную позу драившего ложки Юрчика за неделю насмотрелись кто хотел. Умственные способности оценили. А за свой счет приводить в порядок имущество ненавистной столовой не очень-то и хотелось. Мне как инициатору акции было поручено доложить о ее прекращении. Юрчик долго не понимал, что происходит и никак не мог поверить, что потребности провинциальной столовой удовлетворены. Он получил первую оплату и хотел еще. Бедняга смотрел на меня голодными печальными глазами и умолял принять хотя бы вечернюю партию ложек. Моя слабость обошлась акционерам в банку сметаны. Мы начали скрываться от Юрчика. Hо увидев любого из нас, он бежал через плац, хватая за рукава, требовал забрать очередную партию. Мы говорили, что это была шутка, но он не верил. Становилось тревожно. Hормальным такое поведение можно было назвать с большой натяжкой. Даже с поправкой на армию.