Дело, может быть, действительно выеденного яйца не стоит, а обязательно следователь по особо важным делам должен заниматься, никак не ниже, разве можно какой-нибудь правительственный труп доверить простому следователю?! Я держу в руках эту серую милицейскую папку, держу ее, не открывая, как опасную мину, и спрашиваю:

— А чей это труп?

— А ты открой дело-то, открой, не бойся, — усмехается Генеральный, будто читает мои мысли. — Там один труп какого-то босяка, наркомана, откуда-то с Кавказа мальчишки, а вот второй, ненайденный… Ты «Комсомольскую правду» читаешь?

— Ну, в общем, читаю… — сказал я не очень твердо.

— Такую фамилию «Белкин» знаешь?

— Белкин? Знаю, — это была одна из трех или пяти фамилий журналистов, которые я действительно знаю. Белкин, кажется — Вадим Белкин, — да, читал его очерки о пустынях Средней Азии, о рыбаках «тюлькиного флота», о пограничниках — он всегда выбирает какие-то острые ситуации в обыденной жизни и пишет увлекательно и просто, почти разговорным слогом, как будто нет привычных штампов газетного языка… Я гляжу на Генерального и вопросительно спрашиваю:

— Неужели убит?

Но он не успевает ответить, его отвлекает голос Верочки Петелиной, референтши:

— Роман Андреевич, кремлевка. Товарищ Суслов.

Генеральный взял трубку со стоявшего отдельно на столике красного телефона. Я поднялся уйти, чтобы не мешать его разговору, но он жестом усадил меня обратно. Сидел он, отвернувшись от меня, в профиль, две маршальские звезды на воротнике прокурорского кителя подпирали толстую, в старческих складках шею, и я подумал — да, староват стал бывший гроза Нюрнбергского процесса. Толстый, старый, измученный человек, вот кому грибы собирать в Измайловском парке, а он — нет, сидит вот маршалом в сталинском кабинете и, как всегда, на высоте, докладывает: