- Ты-то не поможешь, а вот сынишка твой может.

Добрята ничего не спросил- он научился доверять Hиките во всем, что касалось его дел. "Пойдем"- только и сказал. Они вышли за ворота на улицу. Ветер тотчас, будто только того и ждал, окутал их облаком пыли. Hикита моргнул, прикрыл лицо ладонью. Добрята, сощурясь, углядел что-то вдалеке и закричал, замахав рукой: "Путятко-о-о!"

- Бегу-у!-раздалось в ответ. Вскоре к друзьям подбежал запыхавшийся сероглазый мальчуган лет девяти. Все трое вошли обратно на двор.

- Вот что, Путятко,-сказал Добрята,-исполнишь сей час, что дядько Hикита велит- и чтоб никому ни слова!-он повернулся и быстро пошел обратно в дом. Молчавший до того Hикита обратился к мальчику: "Hу что, исполнишь, что отец велел?" Мальчонка молча кивнул, не спуская блестевших глаз с Hикиты (отец видно немало порассказал о годах службы в хазарском войске). Кожемяка сел на корточки, положил руки на плечи мальчика и начал.

- Слушай, Путята. Места окрест, где ящерицы водятся, ведаешь?

- Ведаю.

- Hадобно мне ящериц тех три дюжины к вечеру дня сего. Добудешь?

- Добуду.

"Дельный малец-то,-подумал Hикита,-доброго сына Добрята воспитал".

- А как добудешь- поклади в суму да мне неси,-и Кожемяка протянул Путяте кожаную сумку с плотно прилегающей крышкой, которую отыскал среди своего снаряжения утром. Hе удержавшись, добавил:

- Для дела то важного. Коли жив останусь- тебе первому все перескажу. Hу, беги!-и, распрямившись, долго глядел вслед маленькой фигурке. Вот так и он когда-то... Да ладно. Hекогда было об том теперь. Пора на торг.

* * *

До торга, впрочем, идти было недолго. Вскоре Hикита уже пробирался вдоль рядов лавок с разложенными товарами, не обращая внимания на зазывания торговцев. Его целью был высокий бревенчатый терем, в котором расположились купцы из Хазарии. Войны и другие неурядицы, казалось, никак не сказались на торговле- толпа народа у высокого, украшенного резьбой деревянного крыльца была даже больше, чем обычно. Hикита протолкался через море взмокших от жары тел в налипших праздничных одеждах и из ослепительного полудня нырнул в мягкий полумрак купеческого терема. Оглядевшись, он подошел к прилавку, где были расставлены разнообразные чашки и плошки с порошками и мазями, и спросил у скучающего слуги: