И опять кувыркается, слетая с пинцета, срез пластика, опять он подводит стерженёк, напряжение фантастически мало. Руки дрожат. Hе успевает он подать ток, как между стержнем и образцом опять появляется искра. Шилин откидывает со лба прядь, закусывает губу и снова склоняется над микроскопом.

Провод, подводящий к металлу стержня ток, скрючивается и дрожит, как только электричество подано. Шилина обдаёт волной ледяного воздуха, бумаги разлетаются в стороны. Раздаётся оглушительный треск, синеватая вспышка и провода болтаются в воздухе, дразня его непонимание и испуг.

Руки у Шилина задрожали, задумчивый и отрешённый, словно во сне он снова вернулся к ручке и бланкам, пишет, пишет, пишет. Как проверить проводимость пластика, если при такой минимальной порции электричества происходит чёрт знает что...

Шарик автоматического пера выводил дрожащие каракули. Шилин думал о чём-то своём. Понемногу в лабораторию приходили другие сотрудники, кто-то с обеденного перерыва, кто-то из новых практикантов, исполнявших здесь скучные анализы синтетических тканей.

Рядышком на соседнем столе высилась груда пластиковых трубочек. При освещении ярких ламп дневного света серый пластик казался слегка розоватым, манил Шилина. Он то и дело перекладывал из стопки чистых уже заполненные бланки в другую стопку и думал про перекрещенные свойства образца.

Вдруг Шилин заметил, что не выключил подсветку для микроскопа. Это было как сигнал, он плюнул на всё, отшвырнул бланки в сторону, вскочил со стула и снова схватился за проводки со стерженьком, щёлкнул кнопкой на блоке питания и снова приник к окуляру. Теперь руки почти не дрожали, уверенность сковала пальцы особым холодком. Шилин подвёл стерженёк к срезу пластика и отшатнулся, когда из тубуса полыхнул синий свет, опять всё покрыла вибрация, закачался стол. Под окулярами что-то шкворчало, распуская вокруг гроздья вспышек.

Ширма закачалась и рухнула на пол, проехавшись некоторое время по скользкому линолему.