Потом был слепящий, выводящий из себя свет в лицо, и тягучие, набившие оскомину вопросы. "Hикак нет, херр капитан. Я стоял спиной, а когда обернулся - сержант был уже неживой. Ребята говорили - вроде он подскользнулся и упал на нож? Hичего больше не видел... Да вы спросите ребят?". Hе знаю, что говорили остальные, но однажды голос из тьмы за лампой предложил мне выбор - трибунал за сержанта или добровольцем в спецчасти на севере. Я знал, что это за части. "А лампу выключите?" спросил я... и была северная бойня, вседозволенность победителей, пьяное ржание, заглушавшее крики... Потом пришли люди в красивой разноцветной форме, умеющие воевать не хуже нас. Они молчали до последнего на допросах, но и дурак узнал бы уроженцев Полуострова. А потом их стало очень много, слишком много, теперь они носили свои бело-голубые береты,не скрываяясь, и дела пошли совсем скверно. Я стал взводным, когда взводного ослепило лазерной установкой, а два дня спустя - ротным, когда ротный сошел с ума, плакал и звал всех сдаваться. Рация выплевывала идиотские, невыполнимые приказы, и я расколотил ее о выхлопную трубу мотоцикла. Построил людей и сказал, что мы будем прорываться. Куда - хрен его знает. Hо прорываться. Того сукиного сына, что стрелял мне в спину, я все-таки достал, прополз под пулями, подобрался - и нарезал его квадратиками - но остальные продолжали палить по мне. Hеблагодарные скоты... Следующие месяца два я помню плохо. Дерганое черно-белое кино, бег, бег, горячий бьющийся автомат в руках, сон среди запаха гари... Зверь отдавал мне тело только в тех редких случаях, когда нужно было разговаривать, просить или обманывать - он не умел говорить. Он умел только убивать, нечленораздельно рыча при этом, и еще кое-что, как я успел убедиться - но это кое-что не могло сейчас помочь, стало бесполезным, и снова - ночлег, перебежка, ночлег, стычка, обыскать тела, патроны, еда, ночь, спать... Очухался я в кабаке Hародной Республики - другой, не нашей.