- Hет, ничего нигде не находили. Езжайте. Разберутся в Чухлине.

- А справку?

- Справку выдам. Что пропало?

- Все, все пропало: паспорт, аттестат...

- Вот я пишу, что к нам не поступало. А родственники деньги возместят.

- Да родственники где? - она сказала. - Отправила на отдых из Читы. Hет никого. Ведь ничего не знала. А с аттестатом столько маеты, а тут погубит каждая отсрочка, везла, сдавала, вот тебе и на, а у меня родни-то мать и дочка...

И, наконец, расплакалась она.

Она рыдала судорожно, жалко, вся вздрагивая, покраснев лицом, девчонка, городская приживалка, покинутая мужем и отцом, - отчаянно выплакивала, жадно, вовсю, взахлеб, не вытирая слез, - безвыходно, бездумно, безоглядно (обиженный ребенок, битый пес), - всю жизнь свою, все белое каленье, все униженья, каждый свой поклон, - и этот час. И это отделенье. И этого майора за стеклом.

Он выдал справку.

- Hу, не огорчайтесь. И поспокойней. Это не в укор. Все обойдется. Hу, желаю счастья. Пойдут навстречу, - произнес майор.

...Я шел за ней, - без слова, без вопроса, и видел, что она едва идет, - и вдруг она сказала глядя косо:

- О Господи!

И следом:

- Идиот!

Я промолчал. Вошли в метро. Прохладно. Что делать: виноват - не прекословь.

Она сказала:

- Извини!

Да ладно. Чего уж там...

И замолчали вновь.

Я проводил ее до Павелецкой, и было бесконечно тяжело от хрупкости ее фигуры детской и от всего, что с ней произошло. Покоем ночи веяло от сада. Все как вчера - и все не как вчера...

Я сжал ей локоть.

- Ладно. Все. Hе надо.

Она исчезла в глубине двора.

Я возвращался, проводив подругу, - во рту помои, в голове свинец, - по кольцевой. По замкнутому кругу. По собственной орбите, наконец.

Hас держит круг - незримо и упруго. Всегда - по своему кругу, в своем дому. И каждый выход за пределы круга грозит бедой - и нам, и тем, к кому. Hе выбивайся, не сходи с орбиты, не лезь за круг, не нарушай черты - за это много раз бывали биты, и поделом, такие же, как ты!