Лицо. Такое кто раз увидит, другим уже не расскажет... Что не человеческое, это ясно, но ведь главное-то другое. Никакого движения. Ни глаза, ни губы не шевелятся, ничего. Кукла склизкая. И... и еще... Самое страшное - ей было в с ё р а в н о . И всё, что надлежит сделать, она сделает с такой вот безжизненной улыбочкой. Свободная от всего - от страха, от желаний, от ненависти даже - до Страшного Суда.

Я, кажется, и молитвы позабыл, стоял оцепенело и всё тут. Даже крестика нательного на мне не было. Зажмуриться хотел, и то не мог. Она почти уже дотянулась до меня, и я увидел, что она скользкая, как рыба, но без чешуи, и на пальцах у нее нет ногтей.

Внезапно она шатнулась, будто ее ударили пучком чернобыльника между глаз, и меня тоже как ударило, а когда я глаза открыл, то увидел, что нет никакой реки и в помине, а лежу я на каком-то пустыре, вжавшись всем телом в землю...

Не помню в точности, что со мной тогда было. Кажется, закатил истерику, как баба. Ладно, к чорту. Было и прошло. Не хочу вспоминать. Одно знаю наверное: тогда, на пустыре, я испугался еще больше, чем в реке, если такое возможно. Потому что понял: когда-нибудь - скоро - я освобожусь. И стану таким, как о н а.

Ты этого хочешь? Этого?

А я не буду, не стану, не дождешься ты от меня, - твердил я неведомо кому, не ожидая ответа. Но ответ пришел:

Вскоре.

* * *

... вскоре ожидание стало почти мучительным. Никогда раньше он подолгу не жил временем наземных, чей век - тоньше нити, никогда не переживал каждую секунду в чужом бытии. Теперь он соизмерял свое существование с жизнью того мальчишки, а годы тянулись, тянулись нестерпимо, длиннее вечности, и он не выдержал. Зашевелились пальцы, перебирая нити, одну вплетая в узор (...девочка родилась на каком-то из хуторов...), другую из него выдергивая (...и человек превратился в кучу золы...). Каждую нить можно заменить другою. Кроме одной.

Он всё ближе. Ближе. Сейчас!..