Дело и речь, впрочем, ясно, не о тернии венца, но, живи, благо был пиит, бл. В. во, заметим, например, втором, а не третьем Риме, иное из его письменностей могло бы иметь Фортуну сообществовать с апофегмами Добротолюбия, как то: о первой любви и последней жалости, какие едины суть, аки Иисус с Отцем. Так что, ради его памяти, наподобие злых сатир его, как церковную свечу, составляю сию русскую сугубую piccolo-ниану, сиречь - паукоперечисление, вернее же, издраное из ее, как зуб, двойчатое разглагольствие:

из фряжского полонного казематного цепного сидения князек Hабок ко Белому царю вопиет:

"... Рождество честное Христово, будто нимчин. с простоквашной глиняной плошкой встретил, паче же лютейше умственное мучительство, мыслильные забавы: един некий прельстительный благообразным видом старик повадился подпускать в скорбное мое узилище игральных гадов. Видно, мыслю, побуждает переняться в срамную веру. Вот единый раз напичкал ко мне будто бы ветошку, а то вервие обтерханное какое такое разве только в темном угле лежит и чуть себе серебрится - ан то по-на деле из бычьего потроха фурви'н, и при ем мехи. Злой старик мехи нагнел, фурвин вздухося, нагнел - фурвин заворохтался, нагнел - и по каморе закозлекаше.

Другоряд - павука пружинчатого дебелого, с доброго свиненка дородством, подкрутив железную пружинку, подпустит в мой смертный склеп..."

Пушка же болярин-дьяк и честной грамматик, предмет возвышенного безгреховного Hабокова восторга и воздыхания, ничесо о сих наугольных и подпотолочных зверях-ткачах не писал, вяжущи глаголы токмо о латынских виршах: "Скорблю тебе, претерпевающем поругание, честной князь, аки непорочный агнец под снарядом смертного заклания, а снился мне студный сон: зачал, будто, еть девку-блядь: девка подхватлива, огниста, сноровиста, повадлива на всякую телесную хитрость, а вот только наминаю ее в маяте всухую, будто бессеменной: вкусна, да не сладка; ан то, диву даюсь вдруг, не девка вовсе, а вергилиева вирша.