Теперь Тихон тихо зубами скрипел. А в остальном ? вроде как срочно учиться летать надумал. Очень, если б кто видел, поначалу похоже было.

Он вытягивался вдоль стены и приподымал руки в стороны, отделялся от стены этой и делал два-три плавных шажка взад-вперед, пока другая стена позволяла...

Он попробовал даже, пока обут был, крутнуться на каблуке, но, едва успев поймать в сумраках край раковины, больше уже не пробовал...

Он бережно придерживал двумя руками живот и, закрыв ненадолго глаза, мягко раскачивался с пятки на носок...

Он очень хотел отсюда, куда угодно ? хоть вверх, хоть вбок ? только чтоб мигом...

В общем, когда наконец раздалось-таки долгожданное шарканье и топанье мужиков снаружи, Тихон, уже разувшийся (тоже была работа ему, такому, со шнурками играть...), освоил в рукомойном сусеке неровную и шаткую, но по всем правилам ? на цырлах и с проходкой ? тихую лезгинку на месте. С поклонами и передыхами, как на аплодисменты.

Мужики переодевались в рабочее.

Было их пока двое: стекольщик и маляр. Одному ? за пятьдесят, другому ? под сорок. Оба и работники толковые и выпить не дураки, хотя Тихону не друзья. Разговор у них был утрешний, спокойный и вроде как ни о чем: так, о премии, которую чего-то задерживали, мурыжили и всё никак начислить не могли, то есть могли запросто и вовсе не дать... Вопрос был серьезный, но уже не раз изъезженный всеми языками вдоль и поперек, чуть не каждый месяц бывал. Потому явление Тихона свету и люду людом было воспринято радостно, хотя не сразу вслух. Просто молодой подмигнул старому, поведя головой в сторону плотника, трудно и бережно, как с мешком картошки перед собой, подбирающегося к выходу. А потом старший, все ж не утерпев, окликнул Тихона: