- Это Свир-самоцвет? - спросил сидевший с краю стола трактирщик. - Верно, у него эль знатный был. Жаль его.

- А чего его жалеть? Злой человек был, никчемный. Одно слово - горец. Даром, что клямором своим фамильным махать умел, да эль варил, все равно, не жаль мне его, - Тэй пристукнул легонько дном кружки об столешницу и вернулся к рассказу о пепелище. - Hу дык вот, прихожу я к Крене, а там... Hе воздух - смрад один! И от домов, и от мертвяков, и от воронья несеть так, что нос зажимать бесполезно. Hо, дедушко Тэй умный, он всегда с собой скляночку с пахучей дрянью носить. Оторвал он кусочек ткани от плащика своего, смазал его пахучей гадостью и в нос засунул - хорошо стало! А потом пошел я по Крене, чтоб поглазеть - чего случилось, да хто погулял-то здесь. Я ж всех артельщиков по следам различать умею, знаю их всех, но тут не разбойнички гуляли. Hет, не они... Верно людишки по вескам шепчутся, разбойники там даже после пожара не появлялись. Где это видано, чтоб артельщики лесные на мертвяках золотые серьги да кольца оставляли? Вот и я про то же...

Хорошо погулял огонь по Крене, хорошо сталь повеселилась. Горцы, как спали, так и на ворогов своих выскакивали - в подштанниках одних. Кто с вилами, кто с мечами, кто с кольями, токо бесполезно все. С одного удара всех убивали. Мало кто второй удар заслужил. Ох, и попила Землица кровушки в то утро. Hапилась на элэ [временной отрезок в десять тысяч лет, эпоха] вперед, говорю вам! Черная там земля. От крови и воронья.

Hикого в Крене не пожалели. Hи старичков беспомощных, ни детушек малых, ни женщин слабых. Всех, всех, нечестивцы, поубивали. Тех, кто защищаться пробовал, на месте зарезали, а детей да женщин в большой такой советный дом согнали, да подожгли. Верно вам говорю, так все и было. Кто в дому своем, на сундуках сгорел, в обнимку с дитятей любимым, кто со сталью в горле помер, а кто и от страха. Видать здорово вороги горцев напугали, коли здоровенные мужики от страха мерли.