Чтобы Кто-то, бесконечно мудрый, глядя на него, что-то там для Себя понял. А может, мне все это снится? бесконечно снится? -- спросил он себя. -- А, может, это я ненастоящий? А кто же тогда тот, для кого все, и я тоже? Может, он еще родится через миллион лет, а я нужен здесь, чтоб все было так, как должно быть к его приходу? А может, настоящего вообще нет? Может, я кому-то приснился, он проснется сейчас, и меня не будет? И всего вокруг? А может, для всех людей создано все? Не для всех, а для каждого в отдельности? Мой мир для меня, мамин -- для мамы, поэтому мы, может, и не понимаем друг друга. У наших миров так мало общего: только -- что мы видим, слышим друг друга, любим...

-- Цыпленок, быстро мыться.

-- Я еще пять минут...

-- Давай-давай, и так проспали в садик. Мальчик лениво встал и пошел в ванную. В садик они, действительно, опоздали. Зарядка уже кончилась. Дети водили хоровод. Мальчик встал в круг.

"Каравай-каравай, кого хочешь выбирай. Я люблю вас всек, а Андрюшу больше всех", -- мальчик послушно подпевал, бывал выбранным, вызывал сам.

Потом был завтрак, где его отругали, что он медленно ест и считает ворон, прогулка, на которой он играл со всеми в "Казаки-разбойники" и в войну, обед, тихий час, который вовсе не был тихим, и много чего еще. Было тоскливо, спокойно и привычно притворяться, что все это ему очень интересно и нравится, при этом не мешали никакие посторонние мысли и образы, не было страха, все было хорошо.

Затем пришла после работы мама и забрала мальчика домой. Поужинав, он собрался в уборную. Было уже темно. И шел дождь, моросящий, зябкий...

3, 25 апреля 1991