тяжелая! ), и мы медленно, неторопливо целовались. Какая, к лешему,

"Посольская"? Можно быть пьяным и так - просто от поцелуев, от близости

хорошо понимающего тебя человека. От того, что _нашел_.

- Знаешь, - сказал я, когда мы оторвались друг от друга, - у

меня тоже есть нескромный вопрос.

- А я знаю, какой... - играя в смущение, отвечала она.

- И какой же?

Она зашептала мне на ухо. Вот заигралась - мы же одни. Если не

считать...

- Я угадала?

- Ну, в общем... да.

Переливы тихого смеха.

- И какой же ответ?

- А ты сам как думаешь?

Осторожней, Макс, осторожней. Не обидеть бы.

Я посерьезнел, и медленно улыбка сползла и с ее лица тоже.

- Я думаю, ответ - "да". Я думаю, даже - не один.

- Знаешь, - отвечала она тихо, - я ведь не обязана тебе ничего

рассказывать.

- Конечно, - отвечал я, - не обязана. Но я не обижусь, если

скажешь.

- А ты так хочешь знать? Ну, я тебе скажу - двое. Первый - в

четырнадцать, было это в пионерском лагере и не совсем добровольно

с моей стороны. Второй...

- Извини.

- Нет уж, теперь я договорю. Второй был в шестнадцать - высокий,

красивый, с длинными патлами. Цветы читал, стихи носил... Тьфу ты

ну, наоборот? На Томаса Андерса был похож. Добился своего - и свалил.

Типичный козел.

- Прости - я не хотел...

- Ничего, Максим , - ей почему-то нравилось выговаривать

имя полностью, - ничего... - она спрятала лицо у меня на груди, и

сказала там: - а все-таки ты ненормальный.

- Почему?

- Глаза у тебя... то пустые-пустые, а то - как угли.

Я улыбался.

- И еще - жара на улице под тридцать, а ты в черной куртке

шастаешь. Хоть здесь бы снял...

- И то правда, - ответил я и снял куртку. С нее началось, но

ей не закончилось. Потом мы опять общались с диваном, и Оля, опираясь