Когда он пришел в себя, то увидел вокруг сложную реанимационную технику. Hа этот раз он очутился там, где его особенно недолюбливали. Hо эскулапы не помнили зла и работали на совесть. Юрочка установил, что больше не в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой, а в паху, сведя глаза к переносице, усмотрел гибкую прозрачную трубку, которую никак не ощущал. Он восстановил в памяти цепочку событий и сделал вывод, что с некоторых пор имел несчастье уподобиться магниту, притягивая всяческие беды и напасти. Взгляд Юрочки затуманился. Он подумал о несправедливости судьбы, и две слезинки печально пощекотали виски.

Выздоравливал он долго. Как-то однажды над ним зависло серьезное, совсем не мстительное лицо экстрасенса. Тот пытался излучить биополе, но у него явно ничего не получалось. Поэтому гость сокрушенно развел руками, и все, что он мог сказать в утешение, было шелестящим напоминанием: "никогда ничего не показывайте на себе". Юрочка зачем-то отметил, что вот уже в третий раз встречается с разведенными руками: сперва - в ярости, после - в ужасе, и наконец - в бессилии.

В какой-то момент, несколькими днями позже, ему пришло в голову, что четвертого раза может и не быть - во всяком случае, его усилиями, так как движений все не было и не было. Hо пришло время, и что-то в нем сдвинулось. Он почувствовал трубку и решил, что радоваться этому преждевременно и кто знает - возможно, лучшим стало бы прежнее положение вещей. Hо вскоре он воспрял духом по-настоящему: дрогнули руки, и лишь пальцы оставались безучастными, худели и постепенно скрючивались в хищные когти. И наступил день, когда он покинул стены некогда родного учреждения - покинул, сидя в сверкающей колеснице с рычагами и моторчиком, неспособный отныне не только к разговорам, но и к письму. Скудного шевеления пальцев не хватало даже удержать ложку, а скрючивание продолжало нарастать, складывая пальцы из птичьей лапы в щепоть.