Юрочка в значительной мере утратил бойцовский характер. Вернее, он ничем не мог его обнаружить и направлял вихри и смерчи эмоций куда-то внутрь себя, где варилось, кипело и разлагалось на мертвое и живое нечто невидимое, незаметное даже в глазах.

Спутница жизни, обретя полную власть над некогда неуправляемой стихией, истолковывала его жалкую мимику произвольно, не утруждаясь глубоким анализом. В результате обездвиженное существо сделалось для нее более ценным, нежели его неутомимый прототип. Местные жители вскоре привыкли к надменной даме, важно вышагивающей позади коляски с горбатым отрешенным субъектом в вязаной шапочке. Hе будучи истинно религиозной, жена Юрочки сочла церковную жизнь возможно полезной для сообщения покоя мужниной душе. Она прикатила Юрочку в местный храм посмотреть на обряды и послушать проповедь. Юрочка сидел и смотрел на бесформенные темные фигуры на фоне красного, желтого и оранжевого. То тут, то там плавно взлетали руки и творили крестное знамение. Юрочка силился вспомнить, был ли он в детстве крещен. Память содрогалась в резонанс с трепетом свечного пламени и кокетливо куталась в пестрый платок, прикрывалась вуалью, не отказывая в окончательном ответе. Hизкорослый батюшка с удивленным лицом что-то объяснял почтительной пастве. Юрочка ловил обрывки фраз, не прекращая упорного поиска. Он в частности слышал:

- Когда мы крестимся... переносим на себя страдания Господа... разделяем и тем искупаем... приобщаемся... крест есть вселенский символ...

Экстрасенс тоже находился в церкви: он стоял спиной к образу Hиколая Чудотворца и глядел на Юрочку, кивая головой. Юрочка прочитал в движениях его полнокровных, пухлых губ хорошо знакомый совет. Экстрасенс кивнул еще раз и мотнул бородкой в сторону батюшки, навязывая недвусмысленную параллель. Подвалы памяти вдруг приоткрылись, и Юрочка вспомнил наверняка, что да, в далеком, но уже сознательном детстве его крестили. Батюшка растолковывал ничего не понимавшему люду: