— Вот уж действительно подонок! — взорвался опять мой импульсивный коллега. — Не мог уследить.
А я опять сказал, чтобы он не входил в раж, особенно при больном, и мы пошли к себе в отделение.
Когда про нашу удачу и организационную неувязку, про то, как невропатолог похвалил наш метод и как он же учинил разнос сестре, — когда мы про все это рассказали Начальнику, он взвился и сказал: «Человек, постоянно всех ругающий, просто все время убеждает себя или окружающих, что он-то иной» — и велел позвать к себе невропатолога.
А мы пошли к своим больным.
АССИСТИРОВАТЬ МНЕ БУДЕТ ОНА
Начальник вошел, когда операции только начались. Вокруг обоих столов стояли студенты, и было трудно рассмотреть не только что делалось, но и кто делал. Он подошел к первому столу. Студенты стали раздвигаться, чтобы пропустить его.
— Стойте, ребята, стойте. Я уже насмотрелся на эти игрища. Смотрите, ребята. — Похлопал ближайшего студента по спине. — Смотрите, какой аппарат. Очень много с ним узнать можно. Нет?
Студенты теперь больше смотрели на него, чем на операционный стол. Все-таки профессор говорит, да и говорит он всегда что-нибудь интересное. А он стал ходить вокруг аппарата, стал рассматривать запись на ленте, расспрашивать что-то у анестезиолога.
— Вот ведь, все наука. Все это и есть наука, ребята. Чего только не узнаешь благодаря этим аппаратам. Все и узнаем. А этот, смотрите, показывает химические изменения в крови на разных этапах операции. До этого аппарата мы не могли так сразу определять изменения. Да и не сразу тоже не могли. А теперь пожалуйста, отсекли желудок — и в тот же миг все изменения этого мига. Сто измерений ста изменений — диссертация, новое в науке, новый факт, новая закономерность миру стала известна. Так, ребята. Молчите? И правильно — в операционной разговаривают только оперирующие или шеф, как я, например. — Он засмеялся то ли иронически, снисходя до собственных слабостей, то ли еще как-то.