Надежда сия возникла было, когда Петяше - каким-то не слишком даже самому ему понятным образом - удалось сделаться штатным редактором в одном из возникавших в те дни едва ли не ежедневно издательств, наиболее всего подходившем к случаю, так как издавали там исключительно с детства любимую Петяшей фантастику. Продолжалось, впрочем, это счастье недолго: издательство основала давно сработавшаяся команда демократически настроенных литераторов, с раз навсегда установившимися вкусами каковыми, невзирая на повальную тенденцию перестраивать все и вся на новый, демократический лад, никто ради Петяши, понятное дело, поступаться не пожелал, тем более что в компанию он не вписался. Кончилось тем, что с ним сухо распрощались, объявив "на посошок" литературной nonрerson. Не стоило бы, пожалуй, и поминать о том, что попытки к сотрудничеству с лагерем литературных идейных противников демократии, невзирая на пылкие заверения некоих доброхотов-советчиков, также кончились ничем. Нет, Петяша вовсе не брезговал "нетворческим" трудом, и при иных обстоятельствах никак не впал бы в подробную мизерабельность. Дело в том, что после всех этих литературно-жизненных неудач он на некоторое время и вправду ощутил себя "неличностью" - то бишь, человеком несуществующим, не имеющим ни стремлений, ни потребностей, ни амбиций. В подобном состоянии души очень удобно встречать всевозможные жизненные перемены: с легкостью просто-таки чрезвычайной рвутся из-за любого пустяка прочнейшие, казалось бы, отношения; материальные потери и вовсе проходят почти незамеченными; вот, сами видите - даже приблизившаяся вплотную голодная смерть воспринимается с завидным равнодушием. Впрочем, в литературе-то у Петяши никогда и не бывало особых амбиций; не ощущал он свое творчество чем-либо значительным, всерьез заслуживающим внимания. Он просто чувствовал, что это - хорошо, что ему придуманное нравится, и порой даже не удосуживался изложить это придуманное на бумаге, в форме, доступной и для прочих людей.