Стыцько отстегнул нарукавный браслет, воткнул его в землю так, чтобы восьмикаратный самоцвет смотрел в черное, усыпанное звездами небо. Затем взял в руку грудинку и с силой сжал кулак. Две капли ароматного, калорийного сала упали на самоцвет и зажгли его... даже невозможно описать... да, собственно, это и ни к чему - земному человеку это представить не дано!.. В общем, загорелся самоцвет - я вам доложу!

Стыцько отрезал кусочек сала и отложил его в сторону, на травку, а большой кусок грудинки небрежно бросил на сияющий браслет. Она даже не зашкварчала. Видимо, там какие-то лучи странные были...

Потом он достал из-за пазухи ручку от напильника, надавил на кнопочку и ручка зажужжала... совсем негромко, как комарик. Он принялся водить ручкой по тупию кувалды. Последний раз Стыцько занимался этим процессом неделю назад и потому тупие сделалось уже немного островатым.

Когда же тупие было доведено до кондиции, Стыцько, очень бережно, даже с каким-то налетом суеверия и трепета, смазал его кусочком грудинки, загодя приготовленным и отложенным на травку.

Затем спрятал ручку напильника и покосился на кабана.

- Слухай, Хрю, если до завтрашнего вечера мы не найдем эту... как ее там?

- Оксану, - важно ответил кабан.

- Во-во, Оксану. Если мы ее к завтрашнему вечеру не найдем и не покинем этот мир, то будем тут куковать еще неделю, пока пан Кошевой не включит свой овердрайв с виртуалом.

- Виртуал с овердрайвом, - поправил его Хрю.

- Ну, я и говорю... этот... Слухай, а шо это ты миня учишь?! осерчал Стыцько. - В дыню, шо ли, давно не получал?

Ответа не последовало.

Тогда Стыцько сделал шаг к своему спутнику и замахнулся хорошо затупленной кувалдой. Через мгновение он уже валялся на влажной от вечерней росы траве, а Хрю, обнажив из-под усов свои икла, одним из них с силой давил Стыцька в глаз.