Это была их обычная игра. Один раз из дюжины Стыцько успевал отпрыгнуть в сторону, нанеся кабану восемь ударов кувалдой по голове, один из семи три удара, один из трех - запрыгнуть на дерево... если оно, конечно, имелось в наличии.

Обычно имелось.

- Не-е вре-м-мя с-сейчас, - заикаясь выдавил из себя Стыцько, чувствуя, как глаз натянулся и больно давит в затылок.

Хрю ослабил свой натиск.

- Нада хорошо выспаться до рассвету...

Поспать им не удалось.

Так мало того - Стыцьку даже не удалось, как говорится, перекусить на сон грядущий.

Вдруг из темноты выскочили двое. Они схватили своими лапами грудинку, млеющую на самоцвете и даже попытки Хрю отбить у них ужин хозяина не принесли успеха. Он им понаделывал дырок во всех частях тела своими иклами, но таки подсмаженная грудинка осела в их желудках.

Стыцько насилу успокоил Хрю.

- Ну шо ты на хлопцев напал, как кабан бешеный?! - пристыдил он Хрю. - Не видишь?, один даже почернел с голодухи!

Как потом выяснилось в дружественной, непринужденной беседе - это были: здоровый черный орк и ушастый гоблин с мускулистыми руками в форменных фуражках Киевских вокзальных носильщиков.

Стыцько как услышал про Киев, аж прослезился. Ки-е-в!, говорит, это ж... это ж... Родина моих предков. И рассказал хлопцам историю про то, как в далекие-предалекие времена его предки нашли дорогу в соседний мир и ушли туда от преследования царицы Катьки второй, когда она приказала распустить Запорiжську Сiчь. Вовремя ушли, а так бы... Господи, плачет, хоть бы одним глазком глянуть на батьку Кыйив!

А носильщики, прямо взахлеб, перебивают друг друга и такое рассказывают, такое рассказывают...

Тю, говорят, ты шо, сказился. Мы еле-еле сбежали с того Киева, а ты по Киеву плачешь! Брось, успокаивают, не плачь и не тоскуй по этому неправильному городу. Ты, спрашивают, думаешь чего мы деру с Киева дали?