- Первое! Хочу, что бы ты, Ханубала ибн Муджаджа... кактебятам...превратился в молодую, красивую женщину!! - И добавил - Чтоб была в моем вкусе!

Раздался грохот. Откуда-то возник уже знакомый едкий дым. Тревожно зазвенела люстра. Демушкин принялся тереть глаза и кашлять. Спустя какое-то время он открыл глаза и увидел грациозно сидящую в кресле красавицу. Демушкин обомлел.

Иссиня-черные каракулевые волосы спадали на плечи. Бархатные глаза гневно глядели на него из-за длинных пушистых ресниц. Носик, тонкий и прямой, радовал взгляд. Из-за чуть раздвинутых вишневых губок виднелись ослепительно белые зубы. Щеки заливал румянец. Под белоснежной тесной маечкой с надписью "I love New York!" томилась в заточении и высоко вздымалась великолепная грудь. Шаровары превратились в миниатюрные красные шорты. Ноги, длинные и гладкие, блестели и манили. Демушкин сглотнул и покраснел, как помидор.

- Что же ты наделал?! - гневно вскричала красотка густым контральто. Демушкин затравлено огляделся: Балы нигде не было. Значит сработало!

- Да я сейчас испепелю тебя, презренный шакал, сын шакала! - красавица тряхнула пышной гривой и вскочила с кресла. На подлокотниках остались глубокие царапины - следы наманикюреных ноготков.

- Спокойно! - Демушкин предупреждающе выставил вперед руку. Сердце его отчаянно билось, пробивала дрожь, но он был решителен. - Спокойно, Бала! То есть не Бала, а как бишь тебя? ... черт, - он пощелкал пальцами. - Хану... Хануб... Ханума.... Вот! Спокойно, Ханума! Ничего ты мне пока не сделаешь. Время у меня еще есть, - он поглядел на часы. - А второе желание я пока не загадывал.

- Присядь, дорогая, и слушай. - Произнес Демушкин почему-то с кавказским акцентом.

Если в гневе она была прекрасна, то какова же она была вне -его? Бала, то есть Ханума, опустилась бессильно в кресло, закрыла руками лицо и запричитала: "Вай, горе мне, горе!"

Демушкин вытянулся по стойке "смирно" и выпалил: