Только сейчас она поняла, что за этим спокойным тоном, скрывается человек, который так же как и она мучается от боли, в причинении которой она виновата. Данила не винил ее, ему даже мысль такая не пришла в голову. Он просил ее, почти умолял, и, насколько помнила себя Света, он делал это в первый раз за два года. Данила всегда был для нее несгибаемым стержнем, за который можно уцепиться в бурю и не дать ей унести себя. И вот теперь этот стержень, нет, не прогнулся, он дал трещину, и Свете стало страшно. Ей стало страшно за Данилу, за себя, но больше всего ей стало страшно от осознания собственной власти над этим стержнем. Ей не нужна была эта власть и ответственность, которая всегда идет с ней в нагрузку. Ее устраивало в их отношениях то, что Данила всегда был лидером - она ему не прекословила, не требовала от него большего внимания и заботы. Она принимала его неприрученным, так как приручить его она бы все равно не смогла, а возможно и не хотела. Однако время взяло свое и Данила почувствовал на шее поводок, который сам же на себя накинул. И он начал метаться.

Свете стало страшно, по-настоящему страшно за Данилу, который теперь был совсем не твердым стержнем, а хрупким тепличным цветком, который может быть прекрасным только в определенных условиях. Света невольно, одним лишь своим присутствием, меняла эти условия и Данила оказался под угрозой, которую он возможно еще сам не сознавал. Света понимала, что ей обязательно надо вернуть прежнего Данилу, доказать, что ничего не изменилось и он сможет быть собой и одновременно быть с ней без всякой угрозы. Она нашла единственный способ это сделать.

Откинув одеяло, она уселась на Данилу и начала его безумно целовать. Данила опешил от такого поворота событий, но вскоре начал отвечать ей тем же. Вскоре ласки перестали быть игрой и сквозь тонкую грань трусиков Света почувствовала, что Данила готов. Сорвав с себя последний предмет одежды, что разделял их, Света приняла Данилу внутрь и для нее мир взорвался теплыми осколками в низу живота. Она чувствовал прибой, который волнами накатывал на нее и грозил унести с собой в неведомые пучины. Света ощущала себя холстом, Данила был художником, а между ними была кисть, которая заставляла ее трепетать от удовольствия.