А мы их молча «благословили» и выпроводили за дверь. Ходим, знаешь, этак чинно, благонравно. Условились разговаривать шепотом. А по углам только и слышно: «Помилуй мя, боже… Прости, господи, мои прегрешения…»

Играем себе в монастырь… Некоторые так и в самом деле по-божественному настроились. А Мишка Лобанов, вот чудак, стал на колени, взял в руку свечу и ну долбить: «А, Б минус Ц. плюс А квадрат… Пресвятая богородица… Минус Б квадрат… царица небесная…»

А тут кто-то кусок ладана принес. Закурили. Вонь пошла - сил нет. А Коряга на другой день… Вот, брат, устроил! В веригах

Подымает это он руку для благословения и опять чем-то звякает. Ну, прошло минут пять, смотрим - все вокруг Коряги, все возле него, а на нас ноль внимания.

Обозлились мы, подходим к «старцу» и спрашиваем: «Чем это ты, гадина, звенишь так ловко?»

Расстегнул Коряга пояс, поднял куртку, а на нем… Мы так и ахнули! Что бы ты думал? Цепь собачья! Понимаешь, Шарика с цепи спустил, а себя обмотал ею. Вот была потеха! А потом смотрим - пошел он в класс, идет и гремит цепью.

Мы всем монастырем за ним. Вдруг он как крикнет на нас: «Будя! Не отшельник я вам, а Соловей-разбойник».

И ну гоняться за нами. Парты мы опрокинули. Свист, гвалт подняли. И кончился наш монастырь. А Амосов и еще некоторые злились на нас, инспектору хотели пожаловаться.

Самохин слушал и улыбался радостно. Еще бы, опять ведь в классе. Опять вместе. А дома так было скверно: мать ворчит, отец ворчит. Пузырьки, лекарство, скучища… Лежи и лежи в кровати. Два месяца просидел дома. Воспаление легких - не шутка.

- Только вот что, - сказал он друзьям. - Куролесить, баловаться будем, но…

Умолк, не знал, как признаться. Почесал затылок и продолжал:

- Сами знаете - не Амосов я, а только… Как бы вам сказать… Ведь второй год сижу в классе…

Вдруг набрался храбрости и выпалил:

- Учиться хорошо хочу. Во!