Я открыл рот, чтобы заорать, но тут оглушительно грохнул раскатистый выстрел, и бомжа отшвырнуло к стене. Вместо крика у меня вышел хриплый вздох.

Когда я поднимался с пола, я вдруг понял, что насквозь мокрый. Как мышь. Меня моментально прошиб пот. Ф-фу... Hичего себе первый выезд! Я встал и попытался унять дрожь в конечностях.

- Вот дурак, - крякнул дядя Паша. - Ему ж лет шестьдесят, не больше. "Очень старый"... Тьфу ты! Еще б лет пятнадцать покантовался бы. В лагере, конечно, но все лучше чем так...

Я посмотрел на труп. Бомж действительно не выглядел очень старым. Седые всклокоченные волосы, косматые брови, очень сморщенное и какое-то удивленное лицо. Он сидел на полу у стены, свесив голову набок, а над ним тянулась тонкая красная полоска до пробитого в стене углубления от пули. Hа груди у него - точно по середине - было маленькое красное пятнышко, которое медленно расплывалось бесформенной кляксой.

Ему не было и шестидесяти. И убивать его мы не имели права. "Лиц старше пятидесяти лет, не имеющих документов и постоянного места жительства следует сдавать в местные отделения милиции для последующего распределения в трудовые лагеря". Инструкция Службы Эфтанологической Помощи. Параграф 5, пункт 3а.

Бомж неожиданно дернулся, дрыгнул вытянутой ногой, открыл рот, и оттуда вытек сгусток темной крови. Послесмертные конвульсии.

Меня вдруг зашатало, свет от заплетенной паутиной лампочки показался ослепительно ярким и я, оттолкнув дядю Пашу, выбежал из подвала.

- Ты как, стажер, в порядке? - осведомился дядя Паша, пока я стоял у подъезда и судорожно хватал ртом морозный воздух.

- Д-да, кажется, - выдавил я и отлепился от стены.

- В ментуру я уже позвонил, от соседей, - сказал он. - Так что дожидаться их не будем. Можно ехать. Только за руль я тебя не пущу.