— Уничтожьте это письмо, — сказал Манфреди. — Важно лишь, чтобы вы поняли, почему он сделал то, что сделал. Методы, которыми пользовались эти люди, не важны — они лишь осложняют это и без того запутанное дело. Но существуют еще люди, которые захотят убрать вас с дороги. В дело могут вмешаться другие воры — ведь речь идет о сотнях миллионов долларов...
Ноэль перечитал письмо, наверное, в двадцатый раз. И всякий раз, вчитываясь в текст, он пытался представить себе облик человека, написавшего это письмо. Своего настоящего отца. Он не знал, как выглядел Генрих Клаузен: мать уничтожила все фотографии, все письма, все документы, имевшие какое-либо касательство к человеку, которого она ненавидела всеми фибрами своей души.
* * *"Берлин, 20 апреля 1945 года
Сын мой!
Я пишу эти строки в то время, когда армии рейха терпят сокрушительные поражения на всех фронтах. Скоро падет Берлин, город, в котором свирепствуют огонь и смерть. Что ж значит, так тому быть. Я не буду терять время, рассказывая тебе о том, что произошло или что могло бы произойти. О преданных идеях, о торжестве зла над добром вследствие подлого предательства морально обанкротившихся вождей. Рожденные в аду взаимные обвинения и упреки всегда сомнительного свойства, и их происхождение с легкостью приписывается козням дьявола.
Вместо этого я хочу, чтобы за меня говорили мои поступки. Ими ты, возможно, сможешь гордиться. И я молю тебя вот о чем.
Следует искупить вину. К такому выводу я пришел. Точно так же и два моих ближайших друга и соратника, чьи имена ты узнаешь из прилагаемого документа. Искупить же должно вину за все те разрушения, которые мир никогда не сможет забыть. Или простить их. И то, что мы совершили, совершено в надежде заслужить хоть толику прощения.