Опять Манфреди прав. Это странное послание теперь утратило всякий смысл. Сейчас думать надо о другом.

Холкрофт поймал взгляд стюардессы, которая болтала с двумя мужчинами, сидящими за столиком через проход, и жестом попросил принести ему еще шотландского виски. Она приветливо улыбнулась в ответ и кивнула, как бы отвечая, что принесет стакан через минуту. Он опять погрузился в раздумья.

Теперь его обуревали сомнения. Готов ли он посвятить себя делу, которое отнимет у него по крайней мере год жизни? Да и сам этот план настолько грандиозен, что сначала потребуется выяснить, подходит ли он сам для его выполнения, а потом уж решать, годны ли для него дети Кесслера и фон Тибольта, — если, разумеется, он сумеет их разыскать.

Ему снова вспомнились слова Манфреди: «Неужели у вас есть выбор?» Ответить на этот вопрос можно было «да» и «нет». Два миллиона долларов, гарантировавшие ему личную свободу, — искушение, которому трудно противостоять. Но стоило ли рисковать тем, что он уже имел, ради иллюзорной возможности получить еще больше? У него была высокая репутация, его талант признавали многие заказчики, количество которых все увеличивалось и которые, в свою очередь, рекомендовали его новым заказчикам. Что произойдет, если он внезапно приостановит дело? Какие последствия будет иметь его решение выйти из конкурентной борьбы за дюжину выгодных контрактов? Эти вопросы следовало глубоко обдумать, ведь его интересовали не только деньги.

И все же, размышляя об этом, Ноэль понял, что сомнения бессмысленны. В сравнении с его... заветом... эти сомнения просто несущественны. Какими бы ни были его личные интересы, уже давно пора отдать миллионы дол ларов уцелевшим жертвам неслыханных в истории человечества зверств. Это была святая обязанность, которую невозможно было отвергнуть. Сквозь годы к нему воззвал голос страдающего человека, голос его неизвестного отца. Ноэль и сам не мог себе толком объяснить, почему он не в силах остаться глухим к этому призыву. Утром он поедет в Бедфорд-Хиллс и поговорит с матерью.