В приятное расположение духа Теппицимона приводили только маленькие пирамидки, воздвигавшиеся в дальнем конце сада всякий раз после кончины очередной кошки.

Он обещал это жене.

И вообще — фараон тосковал по Артеле. Весть о том, что он собирается взять жену не из местных, вызвала страшный шум, и действительно чужеземные привычки Артели иногда приводили в недоумение и забавляли даже его самого. Быть может, именно из-за нее он проникся этой странной нелюбовью к пирамидам — хотя в Джелибейби это было все равно что невзлюбить самый воздух, которым ты дышишь. Но он дал слово, что Теппик будет воспитываться за границей. Артела на этом особенно настаивала. “Здесь человек никогда ничему не научится, — любила повторять она. — Здесь умеют только чтить память”.

Ах, ну почему она позабыла его наказ — никогда не купаться в реке!..

Царь взглянул на двух слуг, грузивших сундук с вещами Теппика на повозку, и первый раз за всю свою жизнь по-отечески положил руку на плечо сына.

На самом деле он абсолютно не знал, что сказать. “Мы так и не успели получше узнать друг друга, — подумал он. — А ведь я столькому мог его научить. Пожалуй, пара хороших порок была бы не лишней”.

— M-м, — начал он. — Итак, мой мальчик…

— Да, папа, — откликнулся Теппик.

— Это, ну, сегодня ты первый раз самостоятельно едешь куда-то…

— Нет, папа. Прошлое лето я провел вместе с господином Фемптахеном. Помнишь?

— Разве?

Фараону припомнилось, что во дворце и вправду на какое-то время стало тише. Надо приказать выткать этот сюжет на новых коврах.

— Все равно, — сказал он, — ты уже почти юноша, тебе скоро тринадцать и…

— Двенадцать, — терпеливо поправил Теппик.

— Ты уверен?

— Месяц назад отмечали мой день рождения, папа. Ты еще подарил мне сковородку.

— Правда? Как странно. И что я при этом сказал?