-- Но только не делай вид, что новая жизнь пришлась тебе не по вкусу -- во всяком случае на первых порах. Ты совершенно справедливо сказал: не столкни я тебя, ты рано или поздно ушел бы сам. Стало быть, семя было посажено, и ему оставалось только взрасти. Я изгнал того ангела, которого и следовало изгнать.

-- Не спорю. Мои бывшие коллеги были абсолютно бесхарактерными созданиями, за исключением разве что Гавриила, который вечно вызывался участвовать во всяких рискованных предприятиях, доставлять невесть куда головоломные послания и так далее. А знаешь, почему он это делал? Ему тоже было скучно. Как и мне.

-- Он никогда этого не показывал.

-- Да разве ты способен распознать скуку?

-- Теперь -- да. Способен. Но в ту эпоху, когда Земля еще пахла свежим крахмалом...

-- А эти твои жуткие серафимы и херувимы со своими писклявыми голосишками! Все гнусавили, гнусавили хоралы, без единого диссонанса, без игривой гармонии, без перепада настроений -- исключительно в мерзейший унисон! Их был по меньшей мере миллион, кошмарные создания, какие-то марципановые статуэтки -- чистенькие, приглаженные, в жизни не видали ни пеленки, ни ночного горшка!

Старик беззвучно трясся в припадке великодушного смеха. Он протянул Смиту руку, и тот от растерянности ее пожал.

-- Да уж, серафимы и херувимы -- не лучшее из моих творений, -- хмыкнул Старик. -- Ты прав. Ты вообще часто бываешь прав. И у тебя природный дар остроумия. Сплошное удовольствие слушать, когда ты что-то описываешь или рассказываешь. Правда, иногда ты злоупотребляешь метафорами, и это мешает разглядеть наименее яркие из твоих перлов. Я очень рад, что наконец затеял это путешествие и мы встретились вновь.

-- Я не держу на тебя зла. Просто люблю ясность.

-- Даже слишком любишь...

-- Что поделаешь -- столько столетий копил гнев и обиду.

-- Понимаю, понимаю.