Потом начались дни эвакуации, машины, люди, бега по шестьдесят километров в день... Мы заночевали в Фастове. Я ушла, а Ольга, моя сестра, с двумя детьми, задержалась. Через два часа немцы десант сбросили. И она осталась, а я добралась до Киева, и нашла Андрюшу, моего брата единственного. Они с Сыроватком, мужем моей другой сестры, двоюродной, посадили меня в грузовик, в котором эвакуировали какие-то правительственные документы, - а они в охране были. Посадили меня в кузов, и только мы переправились через Днепр, а немцы уже взяли Голосеево...

Я долго ничего об Андрюше не знала. А его взяли в плен, и какая-то женщина его из плена забрала, - а в сорок первом году немцы разрешали иногда забирать мужей из плена - и он жил во время войны в Новограде, работал на электростанции и в сорок втором году умер от пневмонии... Моя мама об этом знала (он был ей не родной), - но никому об этом не говорила после войны, потому что у него осталось двое сирот; считалось, что он пропал без вести, и это немножко облегчило их участь...

Потом был Харьков. Там тоже были бомбежки, но я уже на них не реагировала. Я уже была настолько убита душой, что мне было безразлично. Когда другие студенты бежали от бомбежки, я оставалась в комнате, ложилась на одну подушку и накрывала голову другой...

Потом нас - медиков предпоследнего курса - досрочно выпустили, присвоили нам дипломы врачей... Потом мы копали рвы... И когда уже нельзя было выехать из Харькова, и остались мы голодные, холодные, случилось вот что. Знаете, однажды я садилась в трамвай - и потеряла сознание голодный обморок, Меня ребята молодые, летчики подхватили, потом дали что-то поесть и сказали: "Знаешь, поехали с нами - врачом". Спросили, где я живу, обещали заехать. Я вернулась в общежитие, собралась, - что мне было собирать - и жду. И тут слышу, как сквозь сон - в коридоре голос знакомый-знакомый... Но не встаю. Я думала, что это бред.

А он вошел и говорит: "Собирайся, я за тобой."