Демонтированная аппаратура не пропала даром. Это был благодатный материал, из которого можно спаять все что угодно. Что я и сделал по мере необходимости. Я смастерил Попрыгунчика и кое-что для удобства Атоса, встроил микрофон в ночник над кроватью и соединил его с компьютером; таким образом проснувшись среди ночи от того, что новая идея просто горит - так ей не терпится на бумагу - я мог диктовать текст не вылезая из кровати, вместо того, чтобы сломя голову мчаться в рубку.

Из всей техники, которой была набита спальня, я оставил только имидж-окошко. Это было мое окно в мир, но выходило оно не на звезды, заманчивые и недостижимые.

Оно выходило на Землю. За этим окном была улица, которую я настолько привык видеть, что не мыслю существования без нее. За этим окном шли снега: тяжелые метели, когда ветер мешает снежинки, крупные, словно пух неведомой птицы, с синевой ночи; морозным утром снег сияет серебром, похрустывает под ногами, а к полудню небо сереет и начинает сыпать мелкой белой крупой. Иногда за окном наступали оттепели, потом весна надевала молодую, нежную, еще не пропитавшуюся пылью лета листву. Потом, естественно, наступало лето, потом - осень: Hо чаще всего времена года следовали друг за другом не по порядку; я попросту не обращал внимания, что снега в который раз губят только-только раскрывшиеся листочки. Я любил зиму и прощал ей все. Вот и сегодня, прежде чем забраться в постель я постоял немного у окна, глядя как крупные снежинки парят в воздухе, медленно опускаясь на землю. Потом лег, отодвинул Атоса к изножью кровати (я приучил этого пса ко всему, кроме одного - спать на полу) и погасил ночник.

Проснулся я от того, что вспыхнул свет. Когда-то, еще в самом начале становления моих взаимоотношений с бортовым компьютером такие проделки были обычным явлением. Компьютер считал, что меня необходимо укладывать в десять и будить (в смысле включать свет) в шесть. Мне, как существу ночному, такие проделки пришлись не по душе. Сперва я хотел просто перевести часы, но потом раздумал.