У нее была ужасная стрижка — в то время она все ещё стригла себя сама. Ботинки на скрещенных в лодыжках ногах были тогда новые и почти не поцарапанные. Не было обручального кольца на пальце.

В остальном, подумала она, никаких изменений.

Она была молода, здорова, в хорошей форме. Спортсменка, — ответил ей Палмер. — Очень дисциплинированные и ум и тело. Бегунья на длинные дистанции — Олимпийская надежда. Она знала, как блокировать боль, как сосредоточиться на цели. Она была на самой верхней ступеньке, ну Вы понимаете. Так же, как Лерой Грин был на самой нижней. Он годами затуманивал свои мозги запрещёнными препаратами. Никакой терпимости к разрушающим раздражителям. Он полностью потерял самообладание ещё даже до того, как ему причинили боль. Его разум сломался, как только он пришёл в сознание и обнаружил себя привязанным к столу. Но Мишель…

Она боролась? Держалась до конца?

Палмер радостно кивнул. — Она была великолепна, на самом деле. Она всячески старалась освободиться, но когда поняла, что будет не в состоянии это сделать, то прекратила сражаться. Был страх. Мониторы зарегистрировали учащение пульса, повышение кровяного давления, изменение всех жизненных, физических и эмоциональных, показателей. У меня превосходное оборудование.

Да, я видела его. Вершина техники.

Это жизненно важная работа. — Его глаза затуманились, взгляд стал рассеянным, как случалось всегда, когда он говорил о важности его экспериментов. — Вы увидите, если посмотрите материалы по Мишель, что она сосредоточила свой страх, использовала его, чтобы остаться в живых. В самом начале она контролировала его, пытаясь уговаривать меня. Она даже обещала помогать мне, притворяясь, что понимает мои исследования. Она была умна. Когда она поняла, что это ей не поможет, поскольку я начал вводить новые болевые раздражители, она стала подпитывать свой адреналин ругаясь и проклиная меня.