
– Здравствуйте, я адвокат, моя фамилия Лившиц.
– И что?
– И я бы с вами хотел поговорить насчет здания синагоги.
– И что?
– Я собираюсь обратиться в суд, и мне нужно, чтобы вы дали показания.
– И что?
– Ну вот, надо, чтобы мы встретились, поговорили предварительно.
– А вы Мише звонили?
– Да.
– И что?
– Он придет.
– Тогда зачем вам нужен я? С ним и говорите.
Я понял, что совершил ошибку, и стал ее исправлять:
– Миша еще точно не решил. Мало ли что…
– И что?
– Тогда вы дадите показания.
– Так вам кто нужен – я или Миша?
– Мне здание синагоги нужно! А вам и Мише на это наплевать, как я понимаю. Поэтому, если не хотите, можете завтра в десять не приходить в синагогу на второй этаж в кабинет Йоси. Там будут все.
На следующее утро, когда я жарил себе традиционную холостяцкую яичницу, раздался телефонный звонок. Я взял трубку.
– Лившиц? – без всякого приветствия, но с очень характерной интонацией спросили на том конце.
– Да, а кто это?
– Лившиц, поговорите со мной. Я дядя Нема.
Я вспомнил список лиц, подлежащих вызову в судебное заседание. Дядей Немой мог быть только Гительмахер Наум Исаакович. Он был возчиком и всю жизнь катал детей на пони в городском саду. Говорили, что ему всегда не хватало двух копеек до миллиона. Это он сумел доказать властям, что революционер Драпкин (партийный псевдоним Гусев, чьим именем названа улица в районе Лендворца) – его родственник, а не просто однофамилец его жены, и явочная квартира революционера находилась как раз в том одноэтажном доме, где жил дядя Нема с семьей. Во дворе дома он держал своих лошадей и еще кое-какую живность. Дом сделали памятником истории, повесили на него мемориальную доску, а потом выяснилось, что дома в том районе подлежат сносу. Снесли все, кроме, конечно, исторической ценности. Дом этот до сих пор стоит среди современных многоэтажек на улице Островского между Большой Садовой и Пушкинским бульваром. Из этого дома дядя Нема уезжал в Америку, и, говорят, таможенники плакали от обиды, глядя на то, что он увозит с собой. У него на все было разрешение!
