– Ну что ж, это серьезный аргумент, – многозначительно произнес я, вообразив, как, выступая в прениях, скажу судье: «Ваша честь! Вот подсудимый клянется на пидара – давайте поверим ему в четвертый, но последний раз и отпустим на свободу».

– Еще какие-нибудь соображения есть? – спросил я.

– Нет, – ответил он.

– Будем думать, – соврал я. На этом кровь перестала поступать в голову, и мозги приобрели тускло-зеленый оттенок.

Судья в сопровождении двух народных заседателей вошла в зал. Их Честь были сегодня в новом рыжем парике – к зеленой кофточке. В свои пятьдесят пять она выглядела на пятьдесят четыре, любила слушать витиеватые комплименты и вне судебного заседания была хохотушкой и матерщинницей. Но за судейским столом ее лицо приобретало черты беспристрастности и объективности. Я бы даже добавил – полноты и всесторонности, чтобы каждый совершивший преступление был подвергнут справедливому наказанию. Во всяком случае – впечатление производило. Исходя из искреннего убеждения Их Чести в том, что все без исключения подсудимые совершили преступление, от справедливого наказания не уходил никто.

Народные заседатели (на профессиональной фене – просто нарзасы), постаревшие рабочий и колхозница с Выставки достижений народного хозяйства, имели на лицах такое торжественное выражение, как будто они сейчас будут отправлять правосудие. Наверно, недавно стали заседать, не обтесались еще.

Все присутствующие прониклись чувством ответственности момента, когда государственный обвинитель стал читать обвинительное заключение. Через минуту после слова «так» нить повествования была слушателями потеряна. Но не безвозвратно. При упоминании холодильника «ЗИЛ» потерпевшая Каценеленбоген Р. М. громко и тяжело вздохнула, а Колхозница укоризненно покачала головой, посмотрев на Гридасова. Как же, мол, тебе, гражданин Гридасов, не стыдно воровать?

Гражданин Гридасов сидел за моей спиной, но я почувствовал, что он чуть не заплакал от стыда.