«Описание Мичоакана» — один из подобных редких текстов (таковы же «Пророчества Чилам-Балама», созданные юкатанскими майя, или «Пополь-Вух», эпос индейцев киче), открывающих нам происхождение сущего. В этом произведении благодаря вновь приобретенной европейской письменности сохранилась вербализированная магия легендарного прошлого Мичоакана, народа, что после многовековых мытарств межплеменной войны обрел черты той нации, которой предстояло сыграть важную роль среди цивилизаций Мезоамерики.

Сама письменность имеет здесь второстепенное значение. Она — лишь средство передать послание будущим поколениям. В «Описании Мичоакана» есть нечто странное, похожее на сон, ведь оно по сути — завещание целого народа перед его гибелью, причем понятное нам лишь отчасти. Сама запись — рукой анонимного писца XVI века, сумбурная, цветистая, с наивными иллюстрациями, где индейская символика сочетается с традицией иллюминирования, принятой в монастырях Ренессанса, — есть квинтэссенция посредничества, вмешательства копииста, анонимного компилятора, воспроизводящего по-испански рассказ о последних жрецах Мичоакана под диктовку дона Педро Киньеренгари, сына петамути (одного из жрецов-историков при дворе правителя) и свидетеля последних мгновений владычества племени пурепеча. «Описание Мичоакана», равно как и «Книги Чилам-Балама», — еще и отчаянная попытка остановить время, спасти память, готовую растаять бесследно.

Перед нами действительно священная книга, это волнует и ввергает в смущение. Знание, что содержится здесь, предшествовало всякой письменности. Это легенды, передававшиеся из поколения в поколение. Они величественны, прекрасны и исполнены красноречия, которому обучали тогда в религиозных и военных школах Мехико-Теночтитлана, — тех самых, что помогли Бернардино де Саагуну создать «Обычаи и верования Новой Испании». Но невольно приходят на ум еще не утраченные эпосы, что существуют у бесписьменных народов: у куна, обитателей архипелага Сан-Блас, у инуитов Гренландии, догонов Экваториальной Африки или тиби с островов Океании.