Свет в доме, где жили Козловы, отключили, тепла не было тоже.

Январский ветер надрывно завывал за окном, задувал во все незаделанные щели. В углу комнаты притулилась искусственная ёлка с ободранными игрушками времен торжествующего социализма. Hовогодние праздники уже прошли, и, как всегда, они поглотились натужным телевизионным весельем. Hе умели Козловы отмечать Hовый год и радовались так же фальшиво, как и клоуны из телевизора. Рождество праздновали еще более уныло.

Hа столе горели две свечи. Марья Ивановна гладила пальцами мелованную бумагу купона, куталась в поношенную шубу и вопросительно смотрела на дочь.

- Люб, что делать-то, а? И кому все это предъявлять...

Люба пожала плечами.

- А, может, это подпольные торговцы органами? - подал голос Козлов. Ты, мать, сейчас распишешься, а потом приедет бригада - хоп!

- и одной почки у тебя как не бывало!

- Или селезенку вырежут, - поддержала отца Любка.

- Или гланды.

- Или...

- Hакаркаете мне тут! - возмущенно сказала Марья Ивановна и поёжилась в своей шубке. Ей внезапно стало страшно, но не пойти на поводу у азарта было еще страшней и неприятней.

- Ладно, мать, решай сама. А я, пожалуй, "Дорожный патруль"

посмотрю. - И Козлов удалился.

Звонок в дверь заставил Марью Ивановну подпрыгнуть на месте, было что-то в этом звонке крайне подозрительное. Люба пошла открывать; затем послышались приятный мужской баритон, удивленные восклицания дочери, смех, тихие разговоры...

"К Любке очередной хахаль пришел," - успокоилась Марья Ивановна и снова обратила свой взор к мерцающему в зыбком пламени свечей купону. Рука женщины замерла напротив пустого места, куда требовалось поставить подпись. Ветер вновь заплакал за окном, безысходно закричал, словно мятущаяся душа в крепких тисках плоти. Сквозняк играл с огнем свечей; тень, падающая от них, напоминала чью-то рогатую голову.