Клевало хорошо, но руки совсем окоченели. То, что рядом наверху костер, меня вполне устраивало. Я поднялся на берег и ахнул: Вова вырубил весь сушняк в радиусе трехсот метров. И в кучу сложил. С такими дровами не то что ночевать - зимовать можно. Время от времени я прибегал к костру погреть руки. Шел сырой снег, к вечеру стало морозить. Снег, падая на удилище, застывал, и часа через четыре оно превратилось в дубину. Хоть чертей глуши, ей-богу.
Стало темнеть. Я утопил удочку, чтобы с нее за ночь стаял лед, и подошел к костру, где поварил Вова. "Вот упрямец - нет бы чаю поставил", подумал я, увидев в чугунке кашу. Я был рад и этому, погреться страсть как хотелось. Вован меня и спрашивает:
- Как думаешь, каша сварилась?
- Да, наверное. А ты ее посолил хотя бы?
- А как же, ты за кого меня принимаешь? - сердится Володя.
- А ложка есть? Да и чем чугун из костра вынимать будешь?
- Хватит надо мной издеваться. Ты что мне, свою не дашь, что ли?
С этими словами Вова снимает с пояса бабушкину шаль и хватает с костра чугунок.
Шаль вспыхивает хлопком и гаснет, но чугунка он не бросил. Ставит чугунок на пень возле шалаша, служивший нам столом. Развертывает шаль и долго смотрит, какие он понес убытки.
Шаль превратилась в грязную тряпку, похожую на молявочник [1*], хоть сейчас иди живцов ловить. Сворачивает ее, кладет в карман. Я достаю ложку, пробую кашу.
Горькая как полынь. Меня взорвало, и срываясь на хрип, я спрашиваю:
- Ты хоть пшено-то мыл?
- А зачем?
- Вова, ты извини, хоть и обидно тебе будет, но ты действительно $УДАК.
Зашевелились ноздри. Заходили желваки. Вова пошел на меня.
- Она же горькая, - повторил я обеспокоено, приготовившись к обороне.
Он берет у меня ложку.
- Ее как минимум в трех водах мыть надо, - добавил я облегченно.
Вова пробует варево, выплевывает его и скрывается в темноте вместе с чугунком.