Появляется, и уже веселым тоном:

- Я тебе сейчас чаю вскипячу.

Достает из кармана обгоревшую шаль, ставит чугунок в костер. И отправляется за смородиной.

Я закидал ветками прогоревший верх шалаша, и стал разгребать костер. Вова пригласил меня пить чай. Hо я был занят. Вымел импровизированным веником кострище и застелил его ветками. Подошел к костру и начал готовить стол.

- Слушай, чай-то что-то тоже горький. Я уж воду на речку ходил пробовать. Вода нормальная, - насторожился Вова.

- Да иди ты? Давай лучше выпьем, чтобы лучше спалось в такую погоду.

- Кроме шуток горчит. Я оба пакета песка высыпал, а он все равно горький.

Я оставил Вову без ответа. Пью. Вова тоже пьет. Запиваю сивуху полуостывшим чаем. Что за черт?! Какая-то посторонняя горечь. Хватаю бутылку самогона, пробую. Самогон как самогон. Я из чугунка вытаскиваю ветки, гляжу: так и есть, Вован в темноте вместо смородины крушины наломал и заварил.

- Ты чего заварил, козлина? Ты что, при свете костра не мог посмотреть, чего наломал? Сколько выпил?

- Как пришли стакан и сейчас стакан.

- Я про чай тебя спрашиваю!

- Две кружки ... да он и не так уж горький чего зря злишься ...

- Запомни, умник. Это крушина [2*]. А она крушит ВСЁ.

Он не понял, засыпал меня вопросами, но я оставил его без ответа и пошел спать.

Я хорошо слышал, как Вован вскочил часа через два и улетел в кусты. Оттуда доносились звуки, весьма похожие на очереди из ПКТ [3*]. Сколько таких забегов было, я не считал. Под утро звуки в кустах изменились не более жалостливые, вроде пуль, уходящих рикошетом. А когда рассвело, вроде бы совсем прекратились.

Утром по-прежнему шел дождь со снегом, дул сильный холодный ветер. Вставать с еще теплого кострища в шалаше не хотелось, но надо было идти рыбачить.

- Hу чего? Пошли, - сказал я и начал спускаться к реке.

Вова взял удочку и пошел к реке.