Идешь себе по улице среди множества шумов, которые больно отзываются в голове, — шум машин, гул репродукторов, гомон разговоров. И мало-помалу начинаешь слышать, как эти шумы бьются друг о друга и друг друга уничтожают.

А Найя Найя ничего не говорит. Идет безмолвная среди разбушевавшихся шумов. Длинные фразы, цепи из множества слов ползут вокруг нее, то медленно, то быстрее, трудно объяснить, каким образом, ну, словно змеи. Ползут со всеми своими прилагательными, глаголами, с массой предлогов. Одни слова пустые изнутри, другие — с отверстиями, третьи — с колючками, словно незрелые каштаны. Надо их приручить, чтобы не подползали близко. Найя Найя это умеет: она ведь и сама словно змейка — прохладная и проходит насквозь.

И вот наконец ты их пересек и оказался по ту сторону — там хорошо, правда, очень хорошо. Не слышно больше шума, слова спрятались, осталось лишь безмолвие. Ты даже не пред- [38] тавляешь себе, что это такое. Словно густой снег покрыл мостовые и тротуары, лег на крыши домов, запорошил ветровые стекла машин. Этот густой и невидимый снег все заглушает. Страна, где не разговаривают, находится внутри обычных стран, тех, где разговаривают; не надо терять времени, чтобы доехать до Харрара или Уайлда, все здесь и сей- ас, и как же это хорошо, как хорошо!

Не так, как в какой-нибудь стране, где говорят на не- знакомом языке, нет, ведь, знаком тебе язык или нет, слова все равно делают больно. Такие уж они — все время норовят вцепиться тебе в ноги или вонзиться в живот. Здесь все иначе. Высокие стены безмолвны. Слова не мигают на крышах зданий, у улиц нет ни имен, ни номеров. Найя Найя довольна, идет себе по проспекту, обсаженному деревьями, и улыбается. Люди проходят рядом с ней, даже задевают ее то рукой, то плечом, но не слышно ни слова. Губы у всех сом- нуты.