Пустота без форм, без мысли, затерянная в толще воды, открытая со всех [22] сторон холодным течениям. Нет, здесь не было никого живого. Ни глаз, чтобы видеть, ни ушей, чтобы слышать. Нечего было понюхать, пощупать, попробовать на вкус. Был разве только рот, чтобы поглощать, огромная разверстая пасть, которая плыла сквозь толщу воды, всасывая воду. Быть может когда-нибудь там, далеко, в вышине, возникнет солнце — плавучий шар, дрейфующий в потоках света. Ну и что же? Ведь глаз все равно не было, мир еще был слеп.

А скалы стояли — спокойные, вечно неподвижные. Эти скалы, поросшие красными водорослями, ничего не ждали и ничего не думали. Они не имели даже имени. Ни солнце ни вода, ни небо, ни берега, ни отмели — ничто еще не имело имен. Ведь некому было встать и показать пальцем: «Вот это». А между тем мир был уже создан. Он только не имел имени.

Порой вода становилась такой твердой, обретала столь четкие очертания, что походила на камень, расколотый надвое, и на изломе еще слышался треск, подобный раскатам грома, — это вода вдруг раскрывалась и на миг обнажала свои недра. Представляете ли себе бескрайние пустыни в лунном свете, высокие меловые плато, где гуляют ветры, и еще ледники, степи? Ничего этого пока не существовало, но можно было предугадать, какими они будут. В черных складках воды возникали на несколько мгновений и исчезали смутные очертания.

А иногда вода была такой мягкой, такой расплывчатой, словно не было в мире ничего твердого. И очертания жизни размывались тогда, и все терялось в этих струях — дыхание, мысль, взгляд. Можно было пройти сквозь воду, как сквозь дымовую завесу, и так же можно было пройти сквозь камень, и сквозь чугун, и сквозь сталь. И, оказавшись по ту сторону, пройти еще дальше. Двигаться назад сквозь века, просто-на- просто оставаясь неподвижным в толще воды, Это не было потерей — это была лишь свобода от света, от взгляда, от всего твердого и незыблемого.

Ничто еще не умело говорить — и это было чудесно.