Когда это происходило? Неважно. Это было у моря и в море. Не было людей — значит, не было ни смертей, ни войн. Здесь, в глубинах, был обретен мир.

И, конечно же, тогда никто ничего не делил, ничего не раздавал. Здесь нельзя было воздвигнуть стены, забрать решетками двери, разгородить пространство заборами. Кровь была общей, ей не нужны были даже вены, чтобы течь, и она питала все тела. Каждое деревце могло погрузить свои корни в черную толщу воды, чтобы наесться и напиться.

Не было никого — но не было и одиночества. Как это объяснить? Ни одной фразы, ни единого слова, но во всем билась мысль. Темная вода непрестанно перекатывалась, местами прорываясь и тут же затягивая разрывы, и лишь кое- где водовороты нарушали неподвижность небытия. Каждая волна, каждое трепетанье кожи, каждое темное пятно на ней что-то означало и что-то мыслило. Волны говорили о тоннах воды, о подземных толчках или о всплывших на поверхность островках нефти, они говорили самыми точными словами. Слова жили в теле воды, которое медленно, тяжело перекатывалось, заключенное в оболочку собственной поверхности, пытаясь просочиться сквозь нее. Что это было? Жизнь ли рождалась на дне, в толще ила, вздымая тучи пузырей, силясь вырваться наверх, к свету? Или лава клокотала [26] в подземных коридорах, или проплывали медузы, или пульсировала кровь? Где это было? Когда? Быть может жизнь еще скользила вниз, влекомая ко дну глубочайших впадин. А может быть, уже были города с их шумом, ревом тысяч грузовиков, воем сирен, скрежетом тормозов, уже были следы шин в дорожной пыли, белые скелеты зданий, круглые окошки, похожие на иллюминаторы.

Нет, это было лишь воспоминание о том, чего еще не было.

О, океан жидкого воздуха, никогда мне не понять всего, что он нашептывает! Он говорит так много, в его речи столько недомолвок, намеков, загадок. Но он не ждет от меня слов, это я, я вырываю у него слова и вместе со словами краду его силы.