И были горячие течения, они плавно закручивались в водовороты, незримо мерцая в глубинах. И были течения ледяные, они пронзали теплые слои, подобно жидким молниям. Черные плиты дрейфо вали под водой, чернильные тучи простирались от скалы к скале, темные необитаемые пещеры с отвесными стенами уходили в толщу воды. Ниже, ниже, еще ниже... Жизнь — это и было плавное падение, ниже, ниже, ко дну, которое, подобно горизонту, отступало все дальше. Жизнь то и дело скручивалась в ракушку, затвердевала чешуйками, извивалась змеей — и тут же вновь взрывалась, превращаясь в тучи намагниченных пылинок, которые, кружась, отталкивались друг от друга.

Все это было далеким, неведомым. Это происходило в ее плоти, в потаенных глубинах ее тела, и она не знала об этом. Да и не хотела знать. Ведь разумом-то она не обладала, понимаете? И ничего не ждала. Разумеется, настанет день, когда появятся твердые известковые раковины, рачки, одетые [25] в панцири, и тогда жизнь начнет медленно-медленно подниматься вверх, силясь пробить жидкие стены.

Но пока было начало, самое начало, и она плавала, одетая кожей-водой, медленно кружась, опускалась все ниже и ниже. Без единой мысли. Темная мягкая кожа окутывала весь мир, а под кожей билась истинная жизнь. Но кто осмелится прислушаться к току своей собственной крови?

Итак, еще не было никого. Почти никого. Не было его или ее, не было «я». И не было границ. Кровь была одна на всех и для всех общая. И кожа, огромная, прекрасная, отливающая сталью, тоже была на всех одна. Еще не были проложены дороги, еще не выросли белые небоскребы, подобные огромным раковинам. Там и сям плавали города — колонии планктона, огромные темные пятна на воде, словно тучи в жидком небе. А жизнь была там, где она была, плавно погружаясь все глубже, раскинув в стороны руки-щупальца, синевато-бледная, словно тело утопленника. Ее след тут же стирался с мягким чавкающим звуком, и трещины затягивались в несколько десятых секунды. Поистине прекрасной была такая жизнь.