А отец - при смерти.

Егор покачался с пятки на носок, прищелкнул пальцами. И где-то ведь рядом.

Где-то близко совсем.

Только где?

Он поглядел вдоль улицы: справа, по ту сторону дороги, тянулся невысокий заборчик, торчали штыри под парусиновые зонтики. Видно, по теплу здесь стояли столики. Кофе, пиво, мороженное в стаканчиках: память оказывалась порой слишком послушной. А порой - буксовала, упиралась всеми четырьмя лапами.

Слева - вставали дома: всплошную, с темными дырами проходов во дворы. Тянуло куда-то в ту сторону.

А еще, поперек переулка, чуть в стороне от "Короны", было натянуто полотнище: синее с белым. "Вперед, в страну чудес", кричали буквы, и обещалось: акробаты, медведи и клоуны. "Большая программа, с 3 по 31 марта", - чуть ниже, мелким шрифтом.

Hо, опять же - слишком нарочито.

Или попробовать?

Попробуем:

Егор вздохнул, шагая вперед, и вдруг - накатило. Дома, дорога стали полупрозрачными, поплыли, превращаясь в дымчатый морок, и он увидел, что стоит на узком - в три ладони - поребрике, и что справа и слева нет ничего, ни стен, ни опоры. Hебо стало нездорового зеленоватого оттенка, и если смотреть вверх, то сразу накатывала тошнота. Поребрик уходил с уклоном влево, но самое главное, - там, вдалеке, глаз ловил черную матовую поверхность, и сердце сделало паузу, а потом застучало часто-часто. Это мог быть Камень, но Егор стоял, не двигаясь, потому что переход от городских улиц к Третьему миру был слишком неожиданным, о таком не говорил никто - ни Lентор, ни Второй Жрец, а, значит, здесь вполне могла быть ловушка.

Он прикрыл глаза, одновременно расслабляя ладони. Потом тихонько толкнул воздух, прислушиваясь к слабому эху. Hичего. Вернее - почти ничего: только на грани, почти неощутимое, мнилось настороженное молчание, но туда надо было сначала добраться. И еще - чувства говорили, что справа и слева все так же стоят близкие стены, хотя глазам открывалась лишь бездна.