А было бы легче, подумал Майкл, если бы вчера вечером он смог сказать Эндрю, когда они вдвоем пили виски и обсуждали сегодняшний утренний боевой вылет: «Эндрю, у меня душа уходит в пятки, как подумаю, что завтра нам предстоит».

Усмехнулся в темноте, представив себе при этих словах замешательство Эндрю, хотя ему было известно, что Эндрю думал точно так же. Это видно по глазам, по тому, как слегка подергивается щека, так что постоянно приходится дотрагиваться до нее кончиком пальца, чтобы успокоить нерв. У «стариков» свои маленькие особенности. Эндрю отличала дергающаяся щека да пустой сигаретный мундштук, который он сосал, как дети — соску. Майкл во сне так сильно скрежетал зубами, что будил сам себя; он чуть не до мяса прокусил ноготь на большом пальце левой руки, а дул через каждые несколько минут на пальцы правой, будто только что дотронулся до раскаленного угля.

Страх доводил их всех до состояния легкого помешательства и заставлял много пить — вполне достаточно, чтобы лишить нормальных человеческих рефлексов. Но ведь они и не были нормальными людьми, и поэтому казалось, что алкоголь никак не влиял: зрение не притуплялось, а ноги не теряли быстроты при управлении педалями руля направления. Нормальные люди погибали в первые три недели — они либо падали, охваченные пламенем, как елки в лесном пожаре, либо разбивались о вспаханную разрывами снарядов землю с такой силой, что кости от удара дробились на осколки, насквозь прошивавшие тела.

Эндрю оставался в живых уже четырнадцать месяцев, а Майкл — одиннадцать, что во много раз превосходило отрезок жизни, отпущенный богами войны людям, летавшим на этих хрупких конструкциях из проволоки, дерева и ткани. Поэтому они метались и суетились, избегали прямых взглядов, пили смесь виски с чем угодно и взрывались резким громким смехом, а потом смущенно переступали с ноги на ногу, ложились в свои походные кровати на рассвете, цепенея от ужаса, и ждали, когда послышатся шаги.