— Можно и так, — ответил Шурик. — А можно — пусть там живут аборигены, человек восемьсот-девятьсот.

— Смуглокожие девушки… — Борька потянулся.

— Никаких девушек, — возразил я, вспомнив о Маринке. — И вообще — ничего лишнего. Несколько фабрик, два-три завода…

— Без фабрик нельзя, — поддакнул мне Шурик.

— Идите вы! — сказал Борька. — Можно ведь искусственно задержать развитие цивилизации. Аристократическая рабовладельческая республика меня больше устраивает, чем ваша островная индустрия. Пусть будет по типу Спарты…

— Ну, и остался ты без магнитофона, — мне стало смешно, — поскольку аборигены без фабрики тебе даже метра ленты не произведут.

— Рабы все портят, — заявил Шурик, — у них малопроизводительный труд. Их надо бить, чтоб они работали…

— Цыц, шкет! — сказал Борька. — Пороть илотов буду лично я, а магнитофон и телевизор мы возьмем с собой из двадцатого века.

— А включать его ты во что будешь? — поинтересовался Шурик.

Борька задумался и наморщил лоб.

— Ладно, я согласен… Будем жить на том же уровне, что и спартанцы. В конце концов, телевидение размягчает дух.

— Ну, а окружающий мир? — спросил я. — Самолеты, пароходы, спутники. Рано или поздно нас откроют, аннексируют…

— …и поставят крестик, — добавил Шурик.

— Да, идейка отпадает, — согласился Борька.

Нам стало здорово неуютно оттого, что некуда деваться от Мантиссы. То, что мы не механические граждане, нам было ясно как божий день. Но, может быть, мы вообще какие-то не такие? Поет же половина класса в хоре ради крестиков? Монтажники, кружковцы — все на Мантиссу работают. Это ж надо, как нам с ней не повезло. И главное, был человек, вел наш класс на зависть всем параллельным, так нет же, вздумалось ему научно расти! Что самое обидное — вернется скоро, достанется каким-нибудь лопухам, а мы его только-только понимать начали! Он трудный был человек, он обижался на нас, как на людей, и спорил с нами, как с людьми, и насмехался, если заслужили, а эта только делает вид, что обижается и спорит. Вот прорабатывала нас, возмущалась, а все для виду…