— Давай ближе к делу, — перебил я ее. — Может быть, ты все-таки скажешь, откуда у тебя эта вещь?

— Ты знаешь.

— Я хочу, чтобы сказала ты.

Мы оба долго молчали.

— От Бори… — после паузы жалобно проговорила Маринка. — Но в этом ничего нет…

— Ты знаешь, что я об этом думаю?

— Знаю. Но это совсем другое дело. Мне просто понравилась эта штучка. Ни у кого такой нет.

— У нас с тобой слишком разные взгляды, — устало сказал я. Я не притворялся: я и правда вдруг почувствовал себя совершенно разбитым; мне не хотелось ничего объяснять Маринке, ничего доказывать. Я столько раз говорил ей, что именно я думаю о людях, которые берут у Борьки разные штучки, которых ни у кого нет. — Мы слишком разные, — добавил я, подумав. — Прощай.

— Подожди… — тихо сказала Маринка.

— Чего ждать? — горько ответил я. — Ждать больше нечего. Все ложь, Марина, милая, все ложь.

Возможно, Маринку и в самом деле оскорбили мои слова, а может быть, она просто поняла, что ей ничего не остается, как оскорбиться.

— Ты хочешь сказать, что я способна обмануть тебя? — вспыхнула она.

— Я ничего не хочу сказать.

— Так знай: у меня тоже есть своя гордость. Запомни это навсегда.

И она повесила трубку.

Я тихо побрел в комнату, так и не осознав до конца, что я сейчас сделал. Я знал одно: Маринка не могла, не имела права приклеиваться на Борькину липучку.

Целый час я сидел в одиночестве и разговаривал сам с собой. Говорят, тоска и одиночество не способствуют поднятию тонуса, но, если бы мои старики были дома, я, наверное, повредился бы в уме.

— С одной стороны… — говорил я, прикидывая все доводы и контрдоводы. — Но зато с другой стороны…

Наконец я вскочил, выбежал в столовую и записал все свои мысли на листе бумаги. Получилось примерно вот что: