— Холодает, — ответил я.

— К ночи дело, — поддакнул герцог.

Мы сидели на крыше управдомовского гаража, с трех сторон окруженные огнями нашего дома. Как-то я подсчитал, что во двор у нас выходят триста восемьдесят окон. Сейчас почти все они горели желтым, розовым и голубым. Было несколько Красных окон и одно густо-синее: в этом свете, должно быть, шла какая-то особенная, нечеловеческая жизнь.

— Что делили? — осторожно спросил Шурик. — Неужели эту дурацкую планету? Смешно.

— Да это он все! — В сердцах герцог мотнул головой и чуть не вывалился из люка. — Ворвался, разгром учинил… Старушку мне напугал чуть не до смерти. Ноги, говорит, чтоб у нас в доме не было этого хулигана, в милицию буду звонить.

— Ноги не будет, не беспокойся, — заверил я.

— Опять двадцать пять! — пробормотал Шурик.

— Нет, не опять, — сказал я. — Ты знаешь, что он о нас с тобой думает? Что мы к нему ходим из-за жвачки.

— Кто, я? — вскинулся Борька.

— Ты, Боря, ты. Слишком много ты сам об этой жвачке думаешь, вот тебе и кажется, что она у всех на уме.

— Подумаешь, сказал сгоряча… — буркнул Борька.

— И правда, Серега, — миролюбиво проговорил Шурик, — ну сказал человек сгоряча, зачем раздуваешь?

— Хватит об этом, ребята, — сказал я. — Противно.

— Ладно! — Борька поднялся. — Хватит так хватит. Ну вас к черту всех с вашими принципами. Обойдусь и один, мне не привыкать.

— Вот и ладно, — сказал я, — будем знакомы. Но имей в виду: больше никого не купишь. Не дам.

— Это мы еще поглядим, — ответил Борька.

Шаги его прогромыхали по железной крыше. У края он немного помедлил, потом спрыгнул на землю, чертыхнулся напоследок, ушел.

— Эх ты! — сказал мне Шурик. — С тобой как с человеком пришли разговаривать. Слишком много ты о себе понимаешь.