— А ты — слишком мало. Бедность не оправдывает рабства.

— Рабства? — переспросил Шурик. — Да это вы оба у меня в рабстве, я как хочу, так вами и верчу. Без меня бы вы давно уже передрались. Дурачье!

Я удивленно посмотрел на Шурика — так он еще никогда не разговаривал. Вот, оказывается, какой спрут ворочается в душе этого человека. Жаль, что в темноте мне не видно было его лицо.

— Что смотришь? — спросил меня Шурик. — Брал и буду брать все, что мне нужно. Вот — куртку ношу японскую, Борьке она все равно мала. А ты хотел бы, чтобы я голый ходил для твоего удовольствия? Мне, братец, себя беречь надо. А стою я побольше вас, вместе взятых, меня за эту рухлядь не купишь. Так что ты за меня не волнуйся.

Я смотрел на него во все глаза: Шурик проснулся! А может быть, он вовсе не спал, а только притворялся сонным?

— Думаешь, гениальность все спишет? — спросил я наконец.

Шурик пожал плечами.

— Так вот, не выйдет из тебя гения. Гений должен страдать, а ты страдать не любишь…

— Не тебе об этом судить, — спокойно ответил Шурик и встал. — Не тебе.

Спрыгнуть с гаража в темноте он не решился и долго пыхтел на краю, лежа на животе и нашаривая ногами опору. Потом плюхнулся вниз, и я остался один.

Вода внизу тихо блестела от звезд. Волны шипели и плескались, черные. Из-за горизонта, под красными и синими тучами, тепло дышало лориальское солнце.

Я летел под темным небом, над темным морем один, никем не видимый, никому не известный, и сочинял последнюю статью своего Главного Закона, пока она не приняла наконец такой вид:

Признак силы — молчание.

Признак гордости — простота.

Слабый не имеет права быть жалким.

Сильный не имеет права быть злым.

Слабость — и гордость.

Простота — и молчание.