- Андрюшенька, не надо... - начала было она. Андрюшенькино красное от злости лицо нависало над ней, как топор палача над головой преступника.

- Hе надо, говоришь? - Андрей сжал кулаки так, что аж костяшки побелели. - Hе надо? Я же тебя, шалаву, насквозь вижу! Hе успеешь за порог выйти, как ты уже готова под первого попавшегося лечь!

- Андрюшенька, нет... - Марина пыталась говорить сквозь рыдания, а в голове навязчивой мухой звенела одна единственная мысль: "ну вот и табуретка сломалась" - ...Кто тебе такое сказал?.. Я никогда тебе не изменяла, Богом клянусь!

- Hе юродствуй, тварь! - слюна мужа летела ей прямо в лицо, а взгляд Марины буквально приклеился к шраму над правой бровью Андрея. Бровь отчаянно подергивалась, словно жила собственной жизнью. "У него нервный тик", - подумала Марина и почувствовала, как ее голову оттягивают назад за волосы. Женщина заплакала.

- Перестань реветь! - заорал Андрей. - Раньше надо было плакать, когда в постельке с другим кувыркалась!

- Я... не.. ку.. вы.. курвы... - "Hу когда же все это закончится?!".

- Курва, ты и есть курва! - Волосы наконец были отпущены на свободу, и Марина сползла по стене, не в состоянии преодолеть слабость в дрожащих ногах. "Hу вот и табурет сломался!" Женщина слабо вздохнула, у нее не осталось ни моральных, ни физических сил, что либо доказывать - в который уже по счету раз? Грязная брань мужа летела на нее, приставала тяжелыми комьями к измученному сознанию, топила в жидком вонючем болоте, душила отвратильной скользкой змеей, а табурет в милионный раз раскалывался на две части: ножки, сиденье, ножки, сиденье, ножки...

- Мама? Папа? - тоненький голосок током пронзил Марину.

Алешка стоял на пороге кухни, испуганный до смерти, две крупные слезинки стекали по его лицу, в котором не осталось ни кровинки.