Блютнер выслушал меня, сплюнул и щербато усмехнулся.

- Балбес, - сказал он. - Чего ты струны рвешь ради этих уродов? Что ты им - нянька, что ли? Твоя работа - наблюдать и заявки вовремя подавать. А сам ты упаришься их выручать. Тоже мне, на все дырки затычка... Целый Департамент на тебя вкалывает, а ты из себя героя корчишь! Балбес...

- Hо ведь... - промямлил я, - время... Там же, в Департаменте, пока разберутся, пока отсортируют... А время...

- Что время-то? - перебил Блютнер. - Тебе темпоральное зрение на что дадено? Деревья гноить? Глянешь наперед, денька так на два-три: ага, вот она, подляночка, уже ждет... И мигом назад - на год, или больше. Отправишь заявку задним числом, пока они до подлянки той доберутся - их там уже спецы будут ждать, из соответствующего отдела. И все в ажуре...

Пораженный до самой деки глубиной своего недомыслия (мне и в модератор не пришло, что темпоральным зрением можно пользоваться в обратном направлении!), я униженно поблагодарил Блютнера за совет и, сославшись на слепое пятно на дистанции в десять дней, осведомился, далеко ли отсюда до Угрюмой Цитадели.

- До какой? Угрюмой? Hет, не слыхал. Мы сейчас из Старой Крепости к Лживому Оракулу направляемся... Hо цитаделей вроде не проезжали. А что, ты говоришь, за слепое пятно такое?

Заверив Блютнера в том, что все это сущие пустяки, я начал прощаться, ибо мои подопечные уже погрузились на паром, а его - двинулись к Лживому Оракулу, но тут во мне шевельнулось беспокойство по поводу Этьена.

- Да, вот еще что! - сказал я. - Этьен... Вон тот парень, видите? Щуплый такой, да... Он как-то странно себя ведет в последнее время...

- Пиши в КПА, - посоветовал Блютнер.

Этим сокращением обозначался Консилиум по Психологическим Аберрациям, где разного рода психам выдумывали обстоятельства возникновения их психозов - тяжелое детство и все такое прочее; проблема заключалась в том, что Этьен вовсе не был психом. Скорее наоборот, он был излишне здравомыслящ... Я сбивчиво и второпях изложил Блютнеру суть привычек Этьена, которые сводились к поиску логических объяснений моей деятельности, и Блютнер, побледнев, с ужасом вымолвил: